СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НИЛУС ЖИЗНЕОПИСАНИЕ | Страница 1

СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НИЛУС ЖИЗНЕОПИСАНИЕ

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

 Предлагаемая  вниманию читателя книга принадле­жит к жанру «N. в жизни». В русской литературе нема­ло подобных опытов. Книги такого жанра – собрания свидетельств и воспоминаний о каком-либо лице. Составитель книги о С. А. Нилусе попытался собрать воедино свидетельства очевидцев, какой бы степени достоверно­сти они ни были, а не сплетни и домыслы, за что бы они себя ни выдавали. Важнейшим источником сведений о жизни Нилуса являются его собственные книги. Дра­гоценны и воспоминания любивших и почитавших его людей: племянницы жены Нилуса – Б. Ю. Концевич, князя Н. Д. Жевахова, М. В. Орловой-Смирновой и др. В книге о С. А. Нилусе приводятся и свидетельства его недругов. Составитель стремился охватить весь опубли­кованный на сегодняшний день материал, содержащий биографические сведения о С. А. Нилусе. Однако архив­ные разыскания в этой области только начинаются. Большая часть архива Нилуса находится, по-видимому, за рубежом; не найдено пока следственное дело. Так что книга об этом русском духовном писателе XX в. лишь предваряет дальнейшие поиски и исследования.

Выбранный жанр дает возможность в результате описания одного человека разными лицами и с разных сто­рон достичь стереоскопического эффекта – эффекта при­сутствия живого человека. Насколько это удалось соста­вителю – судить читателю. В задачу книги также вхо­дило наметить хронологическую канву жизни С. А. Ни­луса. Написание же полной биографии – дело будущего.

Когда работа над основным текстом была закончена, родилась мысль снабдить книгу небольшим приложением – собранием разнородных материалов о лицах

и событиях, связанных с С. А. Нилусом и упомянутых в книге. За эту работу любезно и с готовностью взялся Е. А. Лукьянов. Приложение составлено по тому же прин­ципу «мозаики», что и основной текст, и не претендует на роль последовательных комментариев. Большая часть материалов приводится по рукописям, некоторые публикуются впервые.

Составитель книги благодарен всем, кто дружески ему помогал. Особенно он благодарен игумену Андронику (Трубачеву), А. Н. Стрижеву, Е. А. Лукьянову, оптинскому скитоначальнику иеромонаху Михаилу (Тимофе­еву), диакону Борису Левшенко, С. Л. Кравцу, Н. В. Та­расовой.

 

25 января 1995 г. Сергей Половинкин


Рождение в Москве. «Я – амчанин»

 

«С. А. Нилус родился 28 августа 1862 г. в Моск­ве на Патриарших прудах».

На берегу Божьей реки, 2. С. 1

«Родился-то я, положим, в Москве, но родной землей – амчанин, оттого и «батюшку Миколу Амченского» почитаю «собинным» – особенным – своим небесным покровителем, не менее близким, чем данный мне во святом крещении мой ангел преподобный Сергий Радонежский».

На берегу Божьей реки, 1. С. 202.

Семья

«Родился я в 1862 г., в семье, которая со сторо­ны родных матери моей считала в своей среде не­мало людей передовых в том духе, каким вообще отличались шестидесятые годы теперь уже про­шлого столетия. Прирожденные дворяне-землевла­дельцы, и притом крупные, они, быть может, бла­годаря этой своей связи с землей и крестьянином, избегли крайнего проявления увлечений годов се­мидесятых, но общего, так сказать платонически-революционного духа избежать не могли: так вели­ко было тогда обаяние идей охватившего всех эга­литаризма, свободы Мысли, свободы слова, свобо­ды... да, пожалуй, свободы и действий. Не было, кажется, в то время ни одного дворянского дома в обеих столицах, где бы на свой образец, по силе разумения и по последней прочитанной книжке сперва «Современника», а затем «Отечественных записок» или «Вестника Европы», не перекраивался государственный строй Российской империи.

Тогда было время великого дворянского переселения из родовых гнезд в разные Большие и Ма­лые Конюшенные, на Сивцев Вражек, к Николе на Песках и в иные тихие уголки Первопрестольной, куда устремлялись дворянские колонисты, разры­вая свою вековечную связь с деревней. Москвичам-старожилам должны быть еще памятны эти, теперь уже дряхлые дома-особняки, куда в те времена пе­реселился доживать свой век старый деревенский помещичий быт. Мало их теперь сохранила Москва.

Одним из таких домов в Москве и был дом, в котором я начал себя помнить и привыкать к сознательной жизни».

Великое в малом. С. 1–2.

«Происходил он [Сергей Ни л ус] из среды крупных землевладельцев. Семья его, как и вся среда, была охвачена духом того времени, т. е. материализмом и крайним либерализмом. Все церковное презиралось. В таком направлении велось воспита­ние отрока Сергея».

На берегу Божьей реки, 2. Предисловие. С. 1.

Детство. 1-я московская прогимназия (впоследствии 7-я гимназия)

«Конечно, твердая пища разговоров политиче­ской окраски мало способствовала развитию во мне религиозных, как тогда говорили, мечтаний, и я рос в совершенном отчуждении от Церкви, соеди­няя ее в своем детском представлении только со старушкой няней своею, которую я любил до само­забвения, да с величавым звоном московских «со­рока сороков», когда, особенно с первой выставлен­ной рамой, в мягком жизнерадостном весеннем воздухе, он вливался широкой, могучей волной в освеженные после долгой зимы тесные городские комнаты и манил за собой на простор деревни, по­лей, шумливых ручейков среди зеленеющей трав­ки – словом, на мир Божий из каменных стен со­временной городской лжи и условности.

Отчего я так любил деревню, которую терпеть не могла моя мать, езжавшая туда, и то, как она говорила, «с отвращением», на два летние месяца, отчего я так любил свою немудрую старушку ня­ню, которая и живала-то при мне неподолгу, остав­ляемая обыкновенно в деревне для караула господ­ских кладовых и деревенского дома? Бог ведает, но любил я их обеих до слез, и любовь моя к ним бы­ла какая-то особенная, чисто русская: я почему-то их «жалел», именно «жалел», другого выражения нельзя подобрать тому больному и вместе до слез сладкому чувству, которое я к ним испытывал.

Когда, бывало, после десятимесячной разлуки, проводимой в Москве, я приезжал в родную дерев­ню, первым моим движением, первым порывом бы­ло бежать к няне, обнять ее, выплакаться у нее на груди за всю горечь и обиды разлуки с нею и с ми­лой моему сердцу деревней и вслед за тем мчаться в какой-нибудь уединенный уголок родимой нивы и там горячо, горько и вместе радостно плакать, припадая и целуя ее пахучую, ядреную землю.

Москве, с ее незнаемою в то время для меня, но инстинктивно воспринимаемою святыней, деревне с ее безбрежным простором черноземных полей, в котором так ясно чувствуется бесконечность са­мого Бога, с ее еще мало в то время тронутым «цивилизацией» мужиком да няне-старушке, так горя­чо любимой, я и приписываю, что не утратил в дет­стве способности отдавать свою душу тому настрое­нию, которое неразрывно соединяется с молитвой.

Тем не менее молитв я не знал, в церковь заходил случайно; Закону Божьему у учителей равнодуш­ных, а то и прямо враждебно настроенных к слову Божьему, я обучался как неизбежности неумоли­мой программы гимназии и во весь гимназический курс изучал его скверно: ведь и предметом-то он был «не главным». Стыдно, да и грешно теперь вспо­минать, к каким уловкам и надувательствам прибе­гал я, чтобы обойти законоучителя! Правда, редко мне это удавалось, и, помнится, особенно в третьем классе, у строгого и многоопытного батюшки, я почти не выходил из единиц со многими минусами. Так в богопознании шел я, православный по имени юноша, до университета, где уж, конечно, было не до такого «пустяка», как православие».

Великое в малом. С. 2–3.

Когда я был в IV классе московской 1-й прогимназии (теперь 7-я гимназия) перед наступлением выпускных экзаменов (тогда V класса при ней еще не было и мы считались выпускными, чем немало гордились) в тревоге за успех их окончания, я дал обет, в присутствии товарища, с которым тогда был особенно дружен, пойти, как я выражался, к «Тро­ице-Сергию» «перекреститься обеими руками и но­гами». Конечно, условием для выполнения этого обещания я ставил успех на экзаменах. Экзамены сошли чуть что не блистательно, прошли и другие, и третьи, и гимназия наконец была окончена, и университет был пройден, а об обете я не только ни разу не подумал, но, кажется, в глаза бы рас­смеялся тому, кто бы мне о нем напомнил».

Великое в малом. С. 5.

«Помню, чуть ли не в VI классе гимназии, отбы­вая повинность (так большинство из нас смотрело) обязательного говения на Страстной седмице, я к исповеди у «раннего батюшки» (москвичи должны знать этот термин) явился в полупьяном виде, до того «полупьяном», что перед исповедью, должно быть, по инстинкту чувствуя, что творю что-то неладное, собирался выкупаться в полой воде Моск­вы-реки, по которой еще плыли отдельные льдины вешнего половодья. И что это была за исповедь! Истинно долготерпелив и многомилостив Господь, благоволивший уже много лет спустя дать мне испытать сладость обращения.

Но под всей духовной мерзостью, накопившеюся годами свободы религиозного воспитания в жизни домашней, школьной и, наконец, общественной,-молчаливые, но любвеобильные уроки Москвы, деревни и няни, христианская, до известной степени приближения к истинному христианству, бесконечная доброта моей матери, непрестанно творившей благое ближнему со скромностью, свойственною только христианам,– все это не давало погаснуть в моей душе искре правда, еле мерцавшей в душев­ной моей темноте, искре неясно сознаваемой любви к Богу и его Православию.<...>

И тянуло меня иногда в бедную сельскую цер­ковь нашего черноземного захолустья, с ее немудр­ствую щим лукаво простым батюшкой-земледель­цем, с таким же, если еще не более простым, дьяч­ком-хозяином. Чудилось мне как-то невольно, именно против воли всегда склонного к гордости разума, что в их-то иной раз и «немощи» сила Бо­жий совершается. Но редки бывали у меня эти смутно-радостные минуты, скорее мгновения, ду­ховного покаянного общения падшего сына с вечно Сущим Отцом, пока не совершилось дивного....»

Великое в малом. С. 4-5.

Московский университет, юридический факультет

«Сегодня день святой мученицы Татианы – годовой праздник Московского университета. В нем, 23 года тому назад, я окончил курс юридического факультета. Чего только не совершалось в мое вре­мя в Москве пьяным угаром былого студенчества! И сам я – подумать и вспомнить страшно! – при­нимал когда-то участие во всех его отвратительных оргиях, в которых человек не только теряет образ Божий, но и свой человеческий меняет на образ грязнейшего из животных...

12 января 1909 г.».

На берегу Божьей реки. 1. С. 25-26.

«У покойного профессора отца Сергиевского в университете я ни разу на лекциях не был и эк­замен держал по сплошь надписанной программе. Да и лекций его в мое время не существовало: ведь


многочисленный 1-й курс довольствовался двумя десятками затрепанных, засаленных книжек «Кур­са богословия», сдаваемых университетскими сторожами за полтинники в арендное содержание экзаменующимся многих поколений».

Великое в малом. С. 3.

Киев: сентябрь 1882 г.

«В 1882 г., год спустя после безумно-кровавого злодеяния, жертвою которого пал человеколюбивейший государь Александр II, и за год до священ­ного коронования Александра III, я был в Киеве. Стояли чудные сентябрьские дни, на которые так щедра бывает иногда наша южнорусская осень. <...>

В те дни я был христианином только по имени и только по метрическому свидетельству числился православным: довольно сказать, что, прожив то­гда в колыбели Православия – Киеве – два с по­ловиною месяца, я за все время своего пребывания в такой близости от благоухания лаврской святыни ни разу не был не только в лавре, но даже и в церк­ви. И тем не менее я именно в Киеве и в те самые дни получил впечатление от одного события, кото­рое особенно врезалось мне в памяти и которому вскоре суждено было стать предметом моего раз­мышления, но уже не с обыденно-мирской точки зрения, а с христианско-эсхатологической.

Событие это было – комета, блестящая, яркая, огромная, прорезавшая своим хвостом около трети видимого юго-западного неба и как-то внезапно появившаяся на киевском горизонте. <...>

...Сердце мое, помню, уже и тогда исполнилось тревожного ожидания чего-то страшного, что грозящим призраком неминучих скорбей и бед неясно для меня восставало в туманной дали будущего мо­ей родины.

Наступившее вслед за тем исполненное величия, мира и безмятежия царствование великого миротворца и самодержца Александра III не оправдало, казалось, моих предчувствий: Россия достигла в его дни такой силы и славы, перед которой по­меркла вся слава остального мира. Слово держав­ного властителя православных миллионов застав­ляло подчиняться ему все, что могло быть втайне враждебно России, а явно враждовавшего на Рос­сию и на царя ее не было: оно исчезло, скрылось в подполье глубин сатанинских и на свет Божий показываться не дерзало. <...>

И вспомнилось мне тогда же, что в том же Кие­ве вскоре после появления кометы на улицах киев­ского «гетто» в местах наибольшего скопления жи­телей черты еврейской оседлости появился какой-то странный юноша, мальчик лет пятнадцати. Юноша этот, как бы одержимый какою-то нездеш­ней силой, бродил по улицам еврейским и вещал Израилю:

–    Великий пророк родился Израилю, мессия явился народу Божию!

И за юношей тем неудержимой волной устрем­лялся поток еврейский, и из уст в уста с восторгом и священным трепетом исполненного векового же­лания и ожидания передавались слова:

–    Явился мессия! Родился мессия! Бог посетил вновь чад Своих в рассеянии. <>..>

Но я обратил внимание, запомнил и почему-то связал и юношу-еврея, возвещавшего рождение Из­раилю мессии, и киевскую комету, и свои жуткие предчувствия в одно неразрывное целое и впервые в сердце моем, во всем духовном существе моем высеклись и огненными буквами зажглись страш­ные слова: «Антихрист близко, при дверях».

Почему совершилось это во мне тогда, когда я еще продолжал быть питомцем либеральных веяний шестидесятых годов и жить в отчуждении от мате­ри моей Церкви, от великих и святых идеалов мое­го народа, это для меня тогда было тайной, кото­рой просится под перо мое только одно объяснение: «Бог идеже хощет, побеждается естества чин».

«Близ есть, при дверех». С. 3–7.

Служба на Кавказе и в Симбирске

«По окончании курса в Московском университе­те я был заброшен – добровольно, правда, но все-таки заброшен – в качестве