С.А.Нилус На берегу Божьей реки (часть 1) | Страница 1

Оглавление

С.А.Нилус.

 

На берегу Божьей реки.

 

Назначение и цель христианского писателя  -  быть служителем Слова, способствовать раскрытию в Нем заключенной единой истины в ее бесконечно разнообразных проявлениях в земной жизни христианина и тем вести христианскую душу по пути Православия от жизни

временной в жизнь вечную во Христе Иисусе Господе нашем.

 

С Покрова 1907 года  по день Св. Духа 1912 года Богу угодно было поселить меня со всей моей семьей на благословенной земле святой Оптиной пустыни. Отвели мне старцы усадьбу около монастырской ограды, с домом, со всеми угодьями, и сказали:

 -  Живи с Богом, до времени. Если соберемся издавать Оптинские листки и книжки, ты нам в этом поможешь; а пока живи себе с Богом около нас: у нас хорошо, тихо!..

И зажили мы, с благословения старцев, тихою, пустынною жизнью, надеясь и кости свои сложить около угодников Оптинских.

Господь судил иначе. Слава Богу за все!..

Велика и несравненно прекрасна река Божья  -  святая Оптина! Течет река эта из источников жизни временной в море вечнорадостного бесконечного жития в царстве незаходимого Света, и несет на себе она ладьи и своих пустынножителей, и многих других многоскорбных, измученных, страдальческих душ, обретших правду жизни у ног великих Оптинских старцев. Каких чудес, каких знамений милости Божией, а также и праведного Его гнева, не таят в себе прозрачно-глубокие, живительные воды этой величаво-прекрасной, таинственно-чудной реки! Сколько раз с живописного берега ее, покрытого шатром пышно-зеленых сосен и елей, обвеянного прохладой кудрявых дубов, кружевом берез, осин и кленов заповедного монастырского леса, спускался мой невод в чистые, как горный хрусталь, бездонные ее глубины, и  -  не тщетно...

О благословенная Оптина!..

До новолетия 1909 года я был занят разбором старых скитских рукописей, ознакомлением с духом и строем жизни моих богоданных соседей, насельников святой обители. Плодом этого времени была книга моя "Святыня под спудом" и несколько меньших по объему очерков, нашедших себе приют в изданиях Троице-Сергиевой Лавры. С 1 января 1909 года я положил себе за правило вести ежедневные, по возможности, записки своего пребывания в Оптиной, занося в них все, что в моей совместной с нею жизни представлялось мне выдающимся и достойным внимания.

Чего только не повидал я, чего не передумал, не переслушал я за все те незабвенные для меня годы, чего не перечувствовал! Всего не перескажешь, да многого и нельзя рассказать до времени, по разным причинам слишком интимного свойства. Но многое само просится под перо, чтобы быть поведанным во славу Божию и на пользу душе христианской, братской мне но крови и по вере православной.

Откроем же, читатель дорогой, тетради дневников моих и проследим с тобою вместе, что занесло на их страницы благоговейно-внимательное мое воспоминание.

 

1909 ГОД

 

1 января

 

Встреча Нового года. Бабаевский блаженный Василий Александрович.

Пр. Елеазар Анзерский

Вот уже и год прошел, да еще с прибавками в три месяца, как мы живем под покровом Ца­рицы Небесной в Ее обители Оптинской. Не видали, как пролетело это время.

Новорожденного младенца семьи вечности  - 1909 год  -  встретили всенощным бдением в Казанской церкви благословенной Оптиной. Ходили всей семейкой, разросшейся, благодарение Богу, до одиннадцати душ. Отстояли всенощную до величания великого Святителя Василия, приложились после Евангелия к его образу и после четвертой песни канона, около 10 часов вечера, пошли домой. Служба нача­лась в половине седьмого, а конца первого часа и отпуста ранее половины одиннадцатого не дождаться: не всем моим под силу выстаивать до конца такие бдения, да и самому мне грех похвалиться выносливостью к монастырским стояниям, кроме тех, увы, редких случаев, когда, нежданная-негаданная, посетит нечувственное, окаменелое сердце небесная гостья  -  молитвенная благодать Духа Святаго, "немощная врачующая, оскудевающая восполняющая". Ну, тогда стой хоть веки!..

К 11 часам вечера пришел к нам иеромонах, о. Самуил с двумя клиросными, перекусили кое- чего с нами, выпили чайку и начали в моленной новогодний молебен. Была полночь, а в моленной мы и певчие пели "Бог Господь и явися нам"...

Идеальная встреча Нового года! Как благодарить за нее Господа!

Крестообразно!  -  сказал мне как-то, года три назад, в Николо-Бабаевском монастыре на подобный же вопрос один полублаженный, а может быть, и блаженный, некто Василий Александрович, проживавший в холодной, трепаной одежонке и лето и зиму в омете соломы около монастырского молотильного сарая.

Как? - переспросил я.

Да так, очень просто,  -  ответил Василий Александрович и осенил себя крестным знамением.  -  Так и благодарите!  -  добавил он с милой, детски-наивной улыбочкой.

Верстах в пяти от монастыря у Василия Александровича было что-то вроде поместья -  дом, надельная и наследственная, родителями благоприобретенная земля,  -  но он, как говорили мне, до этого не касался, предоставив все во владение семейному своему брату; сам же он был бобыль и довольствовался, как жилищем, монастырским ометом. В омет этот он уединялся, там и ночевывал, не обращая внимания ни на какую погоду. Изредка, когда костромские морозы переваливали за 30 градусов, Василий Александрович забегал в монастырскую гостиницу погреться у гостинника и попить у него чайку... Когда-то он был послушником в Николо-Бабаевском монастыре, а затем, кажется, вторым регентом в Троице-Сергиевой Лавре. Лет двадцать назад, сказывали мне, у него был чудный голос  -  тенор, которым, бывало, заслушивались любители пения. Во времена моего с ним знакомства у него уже почти не оставалось голоса, но слух был на редкость верный, и мы с женой певали иногда с ним священные песнопения, поздним вечером, на крылечке монастырской гостиницы. Странный он был человек! Придет он, бывало, ко бдению в величественный Бабаевский собор, станет где попало и как попало, иногда даже полуоборотом к алтарю, поднимет голову кверху, воззрится в соборный расписной купол, да так и простоит, как изумленный, все бдение, не сходя с места и не пошевельнув ни одним мускулом. Внешней молитвенной настроенности в нем заметно не было. Была ли внутренняя  -  Бог весть; но по жизни своей, смиренной и скромной, исполненной всякой скудости и полнейшего нестяжания, он все-таки был человек не из здешних.

На том, видно, свете только и узнаем, кем был в очах Божиих бабаевский Василий Александрович.

Приходил поздравить нас с новым годом наш духовный друг, о. Нектарий, и сообщил из жития анзерского отшельника преподобного Елеазара, драгоценное сказание о том, как надо благодарить Господа.

Преподобный-то был родом из наших краев,  -  поведал нам о. Нектарий,  -  из мещан он происходил козельских. Богоугодными подвигами своими он достиг непрестанного благодатного умиления и дара слез. Вот и вышел он как-то раз - не то летнею, не то зимнею ночью,  -  на крыльцо своей кельи, глянул на красоту и безмолвие окружающей Анзерский скит природы, умилился до слез, и вырвался у него из растворенного божественною любовью сердца молитвенный вздох:

—    О Господи, что за красота создания Твоего! И чем мне, и как, червю презренному, благодарить Тебя за все Твои великие и богатые ко мне милости?

И от силы молитвенного вздоха преподобного разверзлись небеса, и духовному его взору явились сонмы светоносных Ангелов, и пели они дивное славословие ангельское:

—    Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!

И голос незримый поведал преподобному:

—    Этими словами и ты, Елеазар, благодари твоего Творца и Искупителя!

Осеним же и мы себя крестным знамением и возблагодарим Бога славословием ангельским:

"Слава в вышних Богу!"

Но не остается, по-видимому, на земле мира; по всему видно, что и благоволение отнимается от забывших Бога человеков.

Что-то будет, что-то будет?

Хорошо в Оптиной, тихо!.. Надолго ли?

 

2 января

 

Друг из Елабуги. Дар "на память" из рук почившего о. Иоанна Кронштадтского. "Память" от Пр. Иоанна Многострадального. Значение о. Иоанна. Мессина и С.-Пьер. Пророчества исполняются. Угрозы будущего

Есть у нас в Елабуге сердечный друг, близкий нам по духу и вере человек, скромная учительница церковно-приходского училища Глафира Николаевна Любовикова. Близка она была любовию своею и верою к великому молитвеннику земли русской, о. Иоанну Кронштадтскому. Не потому близка она была ему, что жила под одною с ним кровлею – она и виделась-то с батюшкой на всем своем веку раза два-три, не более, – а по вере своей, по которой она имела от него, наверно, больше многих из тех, кто неотступно следовал за батюшкой в его всероссийских странствованиях. С этой рабой Божией наше знакомство долгое время было заочным, по переписке, вызванной интересом ее к моим книгам. Минувшим летом она из далекой своей Елабуги приехала на богомолье в Оптину, и здесь мы с нею и познакомились. Последним ее этапом перед Оптиной был Вауловский скит, недалеко от Ярославля, где в то лето начинала уже угасать святая жизнь великого кронштадского молитвенника. Из Оптиной, по пути в Елабугу, она хотела опять заехать в Ваулов к батюшке.

—    Будете у батюшки, – сказал я ей, – кланяйтесь ему от всех нас в ножки и попросите у него мне чего-нибудь из его вещей или из старой его одежды на память и благословение.

Какое имел для души моей значение кронштадтский пастырь, видно из книги моей "Великое в малом". Елабужскому другу просьба моя была понятна.

10 июня прошлого лета я получил от нее письмо, в котором она, между прочим, пишет так:

"Здравствуйте, мои дорогие! Спешу поделиться своею радостью и вкупе вашею. 1 июня, в 8 часов утра, пароход, на котором я уехала домой, не заставши батюшки в Ваулове, подошел к конторке. Я выхожу и узнаю, что о. Иоанн на Святом Ключе, в имении Стахеевых, в 17 верстах от Елабуги. Я сейчас же сдала багаж конторщику, а сама побежала на другую конторку, где стахеевский пароход ожидал гостей, которые были приглашены... Там все были рады, что я подоспела и еще увижу батюшку. К обедне мы уже не успели – батюшка уже отслужил. Когда меня батюшка благословил, то я ему под ухо говорю, что С. А.Нилус вам шлет земной поклон и просит вашего благословения. Батюшка говорит:

—    Передай ему, что я глубоко-глубоко уважаю его, люблю его любовью брата о Христе.

Я говорю ему:

—    Батюшка! Ему что-нибудь хочется получить от вас на память.

Он ответил:

—    К сожалению, ничего у меня нет здесь"...

—    "Так и не пришлось мне, – пишет наш друг, - исполнить желание ваше, несмотря на видимое к вам расположение батюшки".

—    Сегодня – день памяти Преподобного Серафима Саровского. Мы с женой вдвоем ходили и к утрени, и к обедне. В этот знаменательный и любимый наш день мы получили из Петербурга от одного близкого родственника жены письмо и в нем небольшую веточку "буксуса" с несколькими листочками: во время заупокойного бдения, накануне погребения о. Иоанна, веточка эта была вложена в руку покойного и в ней лежала все время, пока шло бдение.

—    При жизни своей у батюшки не нашлось под руками что прислать мне на память, а по смерти эту "память" он прислал мне из собственных своих ручек, да еще через такое лицо, которое и знать-то ничего не могло о моем желании.

—    Еще замечательное совпадение: книга моя "Великое в малом", посвященная о. Иоанну Кронштадтскому, так много говорит о Преподобном Серафиме Саровском, что повествованием о нем, можно сказать, наполнена едва ли не четвертая часть ее первого тома. И вот в день Преподобного шлется мне зеленая ветвь на память от того, кому с такою любовию и верою был посвящен мой первый опыт посильного делания на пожелтевшей уже и близкой к жатве ниве Христовой. Я не признавал никогда и не признаю случайного во внешнем, видимом мире, тем менее – в мире духовном, где для внимательного и верующего все так целесообразно и стройно. Не отнесу и этого важного для меня события к нелепой и несуществующей области случайного.

Да не будет!

И, на подкрепу моей вере, из уходящего в вечность моего прошлого приходит мне на память случай, подобный этому, но, пожалуй, еще более поразительный.

Года за два или за три до прекращения моей деятельности в качестве помещика Орловской губернии я в летнюю пору, по окончании покоса, до начала жатвы, отправился на своих лошадях к о. Егору Чекряковскому. На душе накипело, сердце черстветь стало: надо было дать душе встряхнуться.

Приехал я к батюшке; вижу – его "правая рука" по детскому приюту, княжна Ольга Евгениевна Оболенская, собирается в путь.

—     Куда это вы? – спрашиваю.

—     Батюшка благословил отдохнуть, съездить к угодникам Киево-Печерским. Завтра еду. Не будет ли от вас какого поручения к святыням Киевским?

Вынул я из кармана кошелек, достал двугривенный и говорю:

—    Когда будете в пещерах, помяните мое имя у Преподобного Иоанна Многострадального и на его святые мощи положите, как дар моего к нему усердия, этот двугривенный.

Почему тогда у меня явилось усердие именно к этому Божию угоднику из всего сонма остальных преподобных отцов Киево-Печерских, я до сих пор не знаю... Должно быть, так нужно было.

Княжна уехала; вернулся и я к рабочей поре в свое имение.

Прошло лето, настала осень; покончили  c озимым посевом: управились с молотьбой... Пришла к нам на зимовку странница Матренушка – она года два зимовать к нам приходила. Нанесла она мне в дар всякой святыни из разных святых мест, а из Киева – иконочку Преподобного Иоанна Многострадального и шапочку с его святых мощей.

Очень мне это было трогательно, но особого внимания на этот дар между другими, ему равноценными, я не обратил.

В конце октября или начале ноября того же года приехал ко мне на денек со своей матушкой отец Егор Чекряковский. За беседой я, между прочим, спросил, хорошо ли съездила в Киев княжна.

– Хорошо-то хорошо. – ответ ил мне батюшка. – только не без горя: у нее в пещерах на первый же день вытащили из кармана кошелек. а в кошельке был золотой да ваш двугривенный. О золотом-то и о кошельке она и не скорбела, а вот что двугривенного вашего не донесла до мощей

Оглавление